Тогда они как-то неловко попрощались, и Мурин с неловкости чуть было опять не попал к застолью, где к тому времени веселье стало набирать новые обороты. В номер он вернулся поздно, вконец растерянным и долго не мог заснуть. И сейчас, сидя рядом с Ларисой в прохладном салоне машины, переезжающей под слежавшимся раскаленным небом мост, за которым виднелось черное угловатое здание мясокомбината, и временами поглядывая на нее, теперь какую-то непривычно бледную и уставшую, Мурин вдруг пожалел, что незаслуженно отставил ее сон тогда, и тотчас же, как будто дождавшись этого сожаления, ее рассказ внезапно вывернулся откуда-то и бросился ему в лицо нахлынувшей кровью.

— Сначала я долго не могла понять, где я нахожусь. Все дело, наверное, было в непривычном угле зрения: я могла видеть только небо, недалекие камыши, какие-то в них коряги и под самыми глазами — воду… Вот именно, вода была под самыми моими глазами, они торчали над водой, а сама я была в воде и не могла себя видеть. Холодно мне не было, но я терпеть не могу сырости, да и кто ее любит… В общем, я принялась оглядываться, шевелить лапами и, глядишь, поплыла. Я плыла очень хорошо, иногда подныривала и тогда под водой видела траву, рыбок, затонувшую шину, видела хорошо, будто глядела не сквозь воду. Направлялась я неведомо куда, и двигали мною, понятно, страх и гадливость, потому что оказалась я в этом неприятном месте неожиданно, хоть и помня точно, что я тут родилась. Заплыв в камыши, я бросила плыть и заколыхалась на поверхности: мое тело оказалось легче воды и не тонуло, когда я не двигала лапами. Это было новое для меня открытие.

Все это время мною владело какое-то странное чувство, и я никак не могла подловить его, я что-то слышала, но плеск воды все заглушал. Теперь же, когда можно было не плыть, я услышала в этом лесу тростника, чьи огромные, гладкие и суставчатые, точно бамбук, стволы терялись в вышине, чьи-то слитные песни и хоры, оглушительные стозвонкие трели, и поняла, что кого-то опять славят, дружно и привычно.